Проблема Мидаса и Пигмалиона

К этому эссе меня привёл один вопрос, заданный мне в споре: «Человек - это отдельная единица, которая потом вступает в отношения, или узел отношений, который без них не существует?» Не менее интересной оказалась вторая проблема: как, став Мидасом, не превратиться в молоток Маслоу.

Молоток Маслоу - это когда у тебя в руках молоток, и всё вокруг кажется гвоздями. Со мной так и вышло: придумав «проблему Мидаса», я начал видеть её везде. Поэтому у Мидаса здесь есть противовес, Пигмалион, чьё касание не убивает, а оживляет. Спорить будут они сами, два мифических царя, а между их разговорами буду говорить я.

И ещё, прежде чем читать, предлагаю договориться, что такое «касание». В моём понимании касание это то, что формализует и задаёт рамки тому, у чего их раньше не было. Пример: боль вы чувствовали задолго до того, как узнали слово «боль». Но «болью» она стала, только когда вам это слово дали.

Да, само это определение (по секрету: как и весь этот текст) тоже касание. Иначе я не смог бы передать вам своё видение, и это уже скорее от Пигмалиона, чем от Мидаса.

Соседи по переплёту

Переплёт «Метаморфоз» Овидия, щель между десятой и одиннадцатой книгой. Пигмалион сидит на последней строке своей истории. Мидас выходит на первую строку своей и поправляет пурпурную тиару.

«Stultitiam patiuntur opes», богатство терпит глупость. Рафаэль Саделер по рисунку Йоса ван Винге, 1588.

ПИГМАЛИОН. Царь Мидас. Тот самый, что превратил собственную дочь в золото?

МИДАС. У меня не было дочери.

ПИГМАЛИОН. Про дочь знают все.

МИДАС. Все читали Готорна. В 1851 году один американец решил, что детям мало истории про царя, который не может поесть, и дописал мне девочку по имени Мэриголд. С тех пор меня жалеют за горе, которого я не переживал.

ПИГМАЛИОН. Утешься, со мной вышло наоборот. У Овидия у моей жены нет имени. Много веков она была просто «она». Потом кто-то назвал её Галатеей, и теперь она Галатея даже в учебниках.

МИДАС. Нас обоих дописали. Тебе подарили жену с именем, мне дочь, которую я не терял. Ещё и назвали её Мэриголд, в честь золотистых бархатцев. Тонко.

ПИГМАЛИОН. (с подозрением) Сейчас ты скажешь, что это и есть твоё касание. Ты видишь его везде.

МИДАС. Нет. Готорн просто приукрасил, это свойство литературы. Не самое лучшее, хочу отметить, но не оно. Касание же случилось раньше, когда из меня сделали урок. Я был живым фригийцем: глупое желание, плохая неделя, Силен, который гостил у меня десять дней. А осталось «Мидас, то есть жадность». Две строки детской морали.

ПИГМАЛИОН. А я тогда «Пигмалион, то есть любовь к идеалу».

МИДАС. Хуже. Ты теперь эффект в педагогике. Учитель ждёт от ученика многого, и ученик начинает соответствовать. Тебя превратили в термин, поздравляю.

ПИГМАЛИОН. Оставим это. Раз уж мы соседи, ответь на вопрос, который мучает меня с десятой книги. Человек сначала отдельная единица, которая потом вступает в отношения? Или он узел отношений и без них не существует?

МИДАС. А ты сам что думаешь?

ПИГМАЛИОН. Единица, и я тому доказательство. Я много лет жил один. Пропетиды мне опротивели, жены я не искал, мне никто не был нужен. Всё, что было нужно, я сделал своими руками.

МИДАС. Что именно?

ПИГМАЛИОН. Статую.

МИДАС. Статую кого?

ПИГМАЛИОН. (пауза) Женщины.

МИДАС. Значит, отшельник, которому никто не нужен, годами в одиночестве вырезал себе собеседницу из слоновой кости. Я не спорю, просто записываю. Аристотель говорил, что тот, кому не нужно общество, либо зверь, либо бог. Для бога у тебя слишком нервные руки, для зверя слишком умелые.

ПИГМАЛИОН. Она была лучше всех женщин, которых я видел.

МИДАС. Лучше тех, кого ты видел. Выходит, мерил ты всё-таки ими. Ты ушёл от людей и унёс их с собой как мерку. И кстати, на каком языке ты с ней разговаривал по вечерам?

ПИГМАЛИОН. На кипрском, конечно… (понимает) Ладно. И язык я тоже взял у них.

МИДАС. А в конце пошёл на праздник Венеры, в толпу, и попросил словами. Вот моя беда в твоём исполнении: однажды взяв язык общества, ты к обществу и вернёшься. Даже если придумаешь свой язык, соберёшь его из обломков общего.

ПИГМАЛИОН. Хорошо, а ты? Ты был единственным настоящим одиночкой во всей Фригии. Несколько дней тебя никто не мог коснуться.

МИДАС. Худшие дни в моей жизни. Хлеб звенел на зубах, вино затекало в горло жидким металлом. Я стал идеальной единицей и чуть не умер с голоду.

ПИГМАЛИОН. От голода, а не от одиночества. Слуги при тебе были, говорить ты мог. Твой пример доказывает одно: золото несъедобно.

МИДАС. (поправляет тиару) Принимаю. Плохой пример.

ПИГМАЛИОН. Тогда возьми хороший, против меня самого, раз уж мы честные. Отшельники. Монахи, ушедшие по своей воле. Их мало, но они есть, и они люди.

МИДАС. Их мало. Можно сказать, что меньшинство ничего не доказывает про большинство.

ПИГМАЛИОН. Можно, но это будет ошибкой. Если ты утверждаешь, что человека без отношений не бывает, тебе хватит одного живого отшельника, чтобы проиграть. Когда спорят о сущности, голоса не считают.

МИДАС. Тогда посмотрим, кто к ним ходил. К Серафиму Саровскому шли толпы, у пустынников были ученики. Отшельник молится, а у молитвы есть адресат. И святым его сделали те, кто его признал. Он ушёл от общества, а общество пришло к нему (а может и не уходил вовсе?).

ПИГМАЛИОН. Ты подбираешь удобных отшельников.

МИДАС. Тогда неудобный пример, и он против нас обоих. В 1800 году во французском лесу нашли мальчика, который вырос без людей. Его назвали Виктором. Учили годами, а говорить по-настоящему он так и не начал. Тело было, а человека в нашем смысле не получилось.

ПИГМАЛИОН. (долго молчит) Тогда так. Без людей человек не возникает, тут ты прав. Но, однажды возникнув, он может уйти и жить один. Как с языком: в одиночку его не выучить, а молчать потом можно сколько угодно.

МИДАС. Узел в рождении, единица в способности. Звучит как надпись на монете.

ПИГМАЛИОН. Это комплимент?

МИДАС. Не знаю. Монету передают из рук в руки, пока не сотрётся чеканка. Ницше так говорил про истины. Боюсь, через пару тысяч лет от нашей формулы останется один вес и металл.

Жук в коробке

Монету Мидас взял не из своей головы, и к ней мы ещё вернемся. Пока меня больше занимает вопрос, на котором споткнулся Пигмалион: можно ли вообще обойтись без общего языка? Лучше всех на него ответил Витгенштейн, и ответ Пигмалиону бы не понравился.

В «Философских исследованиях» есть мысленный эксперимент с дневником (§258). Человек решает ставить в календаре знак «S» каждый день, когда у него появляется одно особенное ощущение. Ни с кем его не обсуждает, определения никому не даёт. Беда в том, что сверить себя ему не с кем. Если завтра ему покажется, что это снова «S», значит, это и есть «S». А там, где правильно всё, что кажется правильным, слово «правильно» теряет смысл. Дневник ничего не фиксирует, человек просто рисует буквы.

Ровно это Мидас и показал Пигмалиону. Сколько ни сиди один в мастерской, слова для статуи придётся брать у тех, от кого ушёл. Иначе ты не разговариваешь с ней, а ставишь буквы в календаре.

В §293 живёт знаменитый жук. Представьте, что у каждого есть коробка, а в ней что-то, что все называют «жуком». Заглянуть в чужую коробку никто не может, и каждый знает, что такое жук, только по своей. Может, у всех там разное. Может, у кого-то коробка пуста. Язык от этого не ломается: слово «жук» прекрасно работает, а содержимое коробки, по Витгенштейну, сокращается, как общий множитель, и выпадает из рассмотрения.

Человек, который показал, что в одиночку не договоришься даже с собой.

Тут легко решить, что Витгенштейн на моей стороне. Не совсем. Он нигде не говорит, что именно в коробке. Чуть дальше (§304) он прямо пишет, что ощущение не «нечто», но и не «ничто». Его мысль в том, что значение слова живёт в общем употреблении. Касание тоже достаёт только до коробки. Жук остаётся внутри нетронутым, просто в разговор больше не попадает.

По-моему, здесь и проходит граница между Витгенштейном и тем, что я пытаюсь описать. Он говорит о том, как устроено значение: оно общее, и всё. Я говорю о моменте, который у него остаётся в тени. Неописанное существует и работает, а касание это миг, когда его впервые формализуют. Что случится дальше, встанет ли рамка на место самой вещи, уже отдельный вопрос, и к нему мы ещё придём.

То, что неописанное существует и работает, лучше всех сформулировал Майкл Полани: мы знаем больше, чем можем сказать (это из «Неявного измерения», 1966). У него же есть разбор велосипедиста, понятный любому, кто учился кататься. Равновесие ты держишь, а объяснить, как именно, не можешь. Знание есть, оно живёт в действии и в слова не помещается. Так что касаться действительно есть чего.

Собеседник внутри

Остаётся вопрос, почему отшельник уносит общество с собой. В диалоге Мидас отделался шуткой про кипрский язык, но у шутки есть серьёзное основание. Выготский в «Мышлении и речи» (1934) показал, что внутренняя речь вырастает из внешней. Ребёнок сначала говорит вслух со взрослыми, потом вслух сам с собой, и только потом эта речь уходит внутрь, сжимается и становится голосом, которым мы думаем. Пигмалион, который по вечерам говорит со статуей, говорит со всеми, кто когда-то говорил с ним.

Отсюда неуютный вопрос: если внутренний голос - это усвоенный разговор, позолочена ли и самая собственная часть меня? Думаю, нет, и здесь важно не взяться за молоток. Выготский описывает, как мы научились думать. Разговор сам по себе ничего не закатывает в рамку, он живой и всё время меняется. Мидасово касание случается, когда в этот разговор входит готовая формула, которой раньше не было, и начинает думать вместо нас.

Тогда непонятно другое. Если общий язык только приравнивает неравное, почему Венера поняла Пигмалиона, хотя он попросил не совсем то, чего хотел?

Буквальное против Понятного

Тот же переплёт, немного позже. Где-то рядом шуршит тростник, хотя ветра в книге нет.

Хендрик Гольциус, «Пигмалион и Галатея», 1593.

ПИГМАЛИОН. Ты так и не рассказал, как вышло с золотом. Ты правда этого хотел?

МИДАС. Я хотел никогда больше не бояться. Чтобы казна не кончалась, чтобы никто не смел смеяться над фригийским царём, чтобы… не знаю. Это было одно большое чувство без всякой формы. А Вакх сказал: проси что хочешь. И у меня было секунды три.

ПИГМАЛИОН. И ты сказал…

МИДАС. «Пусть всё, чего я коснусь, становится золотом». Хорошая формула. Короткая, проверяемая, придраться не к чему.

ПИГМАЛИОН. Вакх мог бы переспросить.

МИДАС. Овидий пишет, что ему стало досадно, что я не попросил чего-нибудь получше. То есть он всё понял. Понял, что мне нужно совсем другое, и исполнил сказанное слово в слово.

ПИГМАЛИОН. Жестоко.

МИДАС. Честно. Бог исполняет договор. Ему не жить с последствиями, он со мной хлеб не делит.

ПИГМАЛИОН. Сначала, наверное, было весело.

МИДАС. Первые полчаса. Отломил ветку с дуба, и она стала золотой. Поднял камень. Сорвал яблоко, будто из сада Гесперид. А потом сел обедать.

ПИГМАЛИОН. (тихо) Хлеб, который звенит.

МИДАС. И весит соответственно. Но раз уж ты спрашиваешь, как устроено моё касание, вот так. Было живое желание без краёв. Я закатал его в формулу, и дальше исполнялась уже формула. Желание её больше не интересовало. Всё, что сбывалось, было правдой и било мимо.

ПИГМАЛИОН. У меня вышло наоборот. Я пришёл на праздник Венеры. Жертвенным тёлкам там позолотили рога…

МИДАС. Позолотили? Хороший праздник.

ПИГМАЛИОН. …и я хотел попросить её. Саму, ту, из слоновой кости. Но выговорить не смог: просить богиню оживить кусок кости было бы безумием. Я сказал: «Дай мне жену, похожую на мою из слоновой кости».

МИДАС. Похожую. Ты хотел не то что сказал в словах.

ПИГМАЛИОН. Не то. Но Венера была на своём празднике, совсем рядом, и поняла, чего хочет моя просьба. Пламя на алтаре трижды взметнулось. Я вернулся домой, поцеловал статую, и она потеплела. Кость поддалась под пальцами, как воск на солнце.

МИДАС. Тебя услышали неточно, и это тебя спасло.

ПИГМАЛИОН. А тебя услышали точно, и это тебя чуть не убило?

МИДАС. Похоже на то.

ПИГМАЛИОН. Тогда чем Венера лучше Вакха? Она ведь тоже меня истолковала. Значит, тоже коснулась моих слов.

МИДАС. Нет. Не всякое толкование касание, иначе я стал бы тем самым молотком, которым ты меня дразнишь. Касание делает из живого формулу. Венера сделала обратное: из неточной формулы достала живое желание. Она читала тебя, а твои слова были только подсказкой.

ПИГМАЛИОН. Потому что стояла рядом.

МИДАС. Потому что была на своём празднике, и видела, как ты смотришь. Вакх меня тоже понял, но смотрел на мою жизнь издалека. Формула - это то, что остаётся от человека, когда его никто не знает. Говорят, у вас теперь мою историю рассказывают инженерам: дай машине формулу желания, и она исполнит её как Вакх.

ПИГМАЛИОН. Выходит, оживляет только неточное слово? Мне не хватило смелости договорить, и только поэтому получилась жизнь?

МИДАС. Не знаю. Может, неточность оставила место. Где слово не договорило, жизни было куда войти.

ПИГМАЛИОН. (медленно) Как с ней. Меня спрашивают, за что я её люблю. Я начинаю перечислять, и всё, что перечисляю, подошло бы и к другой.

МИДАС. Вот и хорошо, что не умеешь. Будь у любви точное определение, ты сверял бы её с ним каждый вечер.

ПИГМАЛИОН. Но тебя же отмыли. В Пактоле.

МИДАС. Отмыли руки. Золото ушло в речной песок, и, говорят, из него лидийцы потом отчеканили первые в мире монеты. А я после реки решил, что с меня хватит людей, и ушёл в леса, к Пану.

ПИГМАЛИОН. Единицей.

МИДАС. Ровно на одну страницу. На следующей я уже сидел среди судей музыкального состязания, при всех высказал своё мнение и ушёл оттуда с ослиными ушами.

ПИГМАЛИОН. (смотрит на тиару) Так вот что у тебя там…

МИДАС. Не надо. Я их, кстати, не вижу, свою голову не видит никто. Я знаю о них только по тому, как на меня смотрел цирюльник.

Шесть голосов на бумаге

Пигмалион спросил, оживляет ли только неточное слово. Лучший ответ, какой я знаю, прозвучал в Потсдаме в мае 1747 года.

Фридрих Великий принимает у себя старого Баха и даёт ему тему, длинную и неудобную. Бах тут же импровизирует на неё трёхголосную фугу. Король просит шестиголосную. И Бах, который всю жизнь импровизировал как дышал, отвечает, что такое придётся сначала записать, а потом он пришлёт. (Чтобы вечер не пропал, он всё-таки сыграл шестиголосную фугу, только на другую тему.) Через четыре месяца вышло «Музыкальное приношение», посвящённое королю, а в нём шестиголосный ричеркар на ту самую королевскую тему. С этой истории Дуглас Хофштадтер начинает книгу «Гёдель, Эшер, Бах» (дальше просто ГЭБ), и, по-моему, не случайно.

Мне в ней важна одна деталь: даже Бах не взялся вести шесть голосов на чужую трудную тему из головы. Понадобилась бумага. А нотная запись самая настоящая формализация. Живой звук, у которого нет ни краёв, ни имени, режут на высоты и длительности и укладывают на линейки. По всем признакам это касание. Только музыка от него не золотеет. Наоборот, у неё появляется то, чего без записи не было бы вовсе: шесть голосов, каждый идёт своей дорогой, и все они сходятся в каждом аккорде.

Выходит, сама формализация ещё ничего не решает. Мидасовой её делает подмена: рамка встаёт на место вещи, и дальше все сверяются с рамкой. Пигмалионовой её делает обратное: рамка даёт вещи измерение, которого у той не было, и вещь уходит дальше, чем ушла бы без неё. Ричеркар музыку не заменяет. Его всё равно нужно сыграть, и каждый раз он звучит немного иначе.

Есть и вторая деталь, которая отвечает Пигмалиону почти дословно. Часть канонов в «Приношении» Бах записал загадками: одна мелодия, над ней латинская надпись, а как вступают остальные голоса, исполнитель должен догадаться сам. Над одним из канонов стоит «Quaerendo invenietis», «ищите и найдёте», и у некоторых таких загадок решений больше одного. Бах был точен там, где нужна точность, и оставлял место там, где должен войти читающий. Совсем как с Венерой на празднике: формула подсказывает, а живое достаёт тот, кто читает.

Удержаться от игры он не смог даже в посвящении. В издании есть надпись «Regis Iussu Cantio Et Reliqua Canonica Arte Resoluta» (примерно «тема по повелению короля и прочее, разрешённое искусством канона»), и первые буквы её слов складываются в RICERCAR. Слово, спрятанное в словах. Через двести с лишним лет Хофштадтер повторил этот трюк: подзаголовок ГЭБ звучит как «An Eternal Golden Braid», «вечная золотая плетёнка», и его инициалы EGB - это те же GEB, только переставленные. Золотая, заметьте. Кажется, оба знали про язык кое-что из того, что мы тут обсуждаем уже несколько тысяч слов.

Одна строка нот. Остальные голоса нужно найти самому.

С людьми бывает так же. Есть тяжесть, с которой человек живёт годами. Формы у неё нет: всё серое, ничего не хочется, и непонятно, лень это, характер или просто усталость. Объяснить её он не может даже себе, а значит, не может и попросить о помощи (просить ведь приходится словами). И однажды он слышит слово «депрессия» и узнаёт себя в описании.

Это слово делает с ним то же, что нотная запись с музыкой. У бесформенного появляются края, а с краями уже можно работать: найти врача, читать, сравнивать, замечать, когда становится легче. И ещё одно, о чём говорят редко: слово сразу соединяет его с другими. Появляются люди, которые прошли той же дорогой и знают, что за поворотом. Человек, который годами нёс свою тяжесть в одиночку, становится частью разговора. Узлом, если вспомнить первый спор царей.

Тут есть соблазн закончить: Пигмалион победил, касание оживляет, все свободны. Только у этой истории есть второй конец.

Стретта о Форме

Тот же переплёт. Пигмалион держит несколько страниц: он только что дочитал главу, которая вклинилась между их разговорами.

Мельхиор Мейер, «Аполлон, Марсий и суд Мидаса», 1581. Справа Мидас, уже с ослиными ушами.

ПИГМАЛИОН. Читал, что про нас пишут между разговорами? Автор на моей стороне. Слово может оживлять. Там про ноты, про полифонию и про человека, который годами жил с какой-то бесформенной тяжестью, пока не услышал слово «депрессия». Он наконец понял, что с ним, и пошёл за помощью.

МИДАС. Читал. Хороший пример. Твой.

ПИГМАЛИОН. Мой.

МИДАС. А теперь возьми его соседа. Ему просто плохо: осень, сессия, с кем-то расстался. Тяжело, но это обычная человеческая тяжесть, которая бывает каждую сырую осень, у неё нет имени, и она пройдёт. И тут он слышит то же самое слово.

ПИГМАЛИОН. И слово даёт ему форму.

МИДАС. И слово даёт ему форму.

Пауза. Оба слышат, что сказали одно и то же.

ПИГМАЛИОН. Я имел в виду…

МИДАС. Знаю, что ты имел в виду. А я имел в виду форму для отливки. Стоит человеку узнать слово, и голова сама начинает подгонять под него всё подряд: плохой день, усталость, ссору. Всё сводится к одному звену. Иногда с преувеличением, но голова этого уже не замечает.

ПИГМАЛИОН. Камню всё равно, как его назвали.

МИДАС. А человек слышит. И начинает соответствовать.

ПИГМАЛИОН. Значит, первому слово…

МИДАС. …открыло дверь…

ПИГМАЛИОН. …а второму…

МИДАС. …показало стены.

ПИГМАЛИОН. Касание одно и то же. Тогда всё решает, каким человек был до слова. У первого была настоящая болезнь, у второго нет.

МИДАС. «До слова». Ты говоришь так, будто у человека было чистое яблоко, а потом его коснулись. Своё яблоко я помню: оно было живым ровно до моей руки. У людей так не бывает. К тому времени, когда человек слышит диагноз, его касались уже тысячу раз: одиночество, давление, чужие ожидания. Часто сама болезнь выросла из этих касаний. Чистого яблока нет, есть слои позолоты.

ПИГМАЛИОН. Принимаю. Но один слой клал не ты. Тело. У некоторых расстройств очень сильная наследственность, а гены Мидас не выбирал.

МИДАС. (после паузы) Справедливо. Туда слова почти не достают. Получается, слой, который лёг раньше, решает, как ляжет следующий.

ПИГМАЛИОН. Тогда как заранее понять, кому слово поможет, а кого затянет?

МИДАС. Заранее, наверное, никак. Но можно смотреть, что происходит после. Если мир у человека расширился, появились понимание, помощь, новые варианты, значит, это был ты. Если мир сузился и диагноз стал личностью, значит, это был я.

ПИГМАЛИОН. И как это услышать?

МИДАС. По тому, как человек о себе говорит. «У меня депрессия» говорит человек, у которого что-то есть. «Я депрессивный» - это уже слиток. Рельефа под ним не видно.

ПИГМАЛИОН. Выходит, одно слово и оживляет, и убивает.

МИДАС. Как в легенде о големе. В одной из версий глиняному великану пишут на лбу «эмет», истина, и он оживает. Сотри первую букву, останется «мет», мёртв.

ПИГМАЛИОН. Одна буква.

МИДАС. Кстати, твои педагоги назвали его именем эффект, обратный твоему: когда от человека ждут худшего, он и становится хуже. Эффект Голема.

ПИГМАЛИОН. А мою жену?

МИДАС. И её. Эффект Галатеи: когда человек сам ждёт от себя многого. Имя ей дали поздно, а в термин закатали быстро.

ПИГМАЛИОН. (мрачно) Нас всех разобрали на эффекты.

МИДАС. Тебя хотя бы на хорошие.

ПИГМАЛИОН. И что делать со слитком? Вести к Пактолу?

МИДАС. (трогает тиару) Пактол был в моей истории. В вашей я реки не видел.

Тростник шуршит. Ветра в книге по-прежнему нет.

Слиток

Монета вернулась, как я и обещал. Мидас украл её у Ницше в первом разговоре, а во втором выяснилось, что из пактольского песка, по преданию, отчеканили первые в мире монеты. Пора разобраться, что с ней происходит дальше.

Начинается всё с чеканки. У Ницше есть мысль, что каждое понятие возникает через приравнивание неравного. Ни один лист не совпадает с другим, а понятие «лист» получается, когда различия отбрасывают. Для меня это и есть первое касание. Было что-то одно и неописанное, и оно получило рельеф: профиль, номинал, имя. Сама чеканка ещё не беда. Монету можно прочитать: чей профиль, какой город, какой год. Она по-прежнему что-то рассказывает о себе.

Одна из первых монет на свете, Лидия, VI век до н. э. Электрум, сплав золота с серебром. Рельеф ещё виден.

Дальше Ницше пишет, что истины это монеты, которые потеряли изображение и теперь идут в расчёт как металл. У него рельеф стирается, переходя из рук в руки. Мне кажется, тут он ошибся с механизмом. Рельеф не стирается, его заливают. Никто ничего не трёт, просто каждое новое касание кладёт сверху ещё слой: слово на слово, описание на описание. Слои заполняют впадины чеканки, профиль сначала мутнеет, потом тонет, и в конце остаётся гладкий слиток. Он тяжелее монеты и ничего о себе не рассказывает. У него остался только вес и металл.

Разница не косметическая. Износ медленный, и ничья это не вина. У наслаивания есть механизм и есть авторы, включая самого человека.

Механизм лучше всех описал философ Иэн Хакинг. Камню и кварку всё равно, как их классифицируют. Человеку нет: он слышит описание, примеряет его на себя и меняется. В «Переписывая душу» (1995) Хакинг формулирует это так: люди, которых классифицировали определённым образом, склонны подстраиваться под описание или врастать в него. Его главный пример это множественная личность в Северной Америке. После бестселлера «Сибилла» (1973) за пару десятилетий редкий диагноз стал почти массовым, а сами случаи всё больше походили на книжные описания. Петля выглядит так. Описание появляется, человек сверяется с ним и ведёт себя в его рамке, следующее описание пишут уже по таким людям, и рамка становится толще. Слой, ещё слой.

Есть и второй механизм, поскромнее и повседневнее. Ник Хаслам в 2016 году назвал его расползанием понятий: слова о вреде и болезни со временем покрывают всё больше. Они расползаются вширь, на новые явления, и вглубь, на всё более лёгкие случаи. Хороший пример - «травма». В 1980 году психиатрическое руководство DSM-III требовало, чтобы травмирующее событие лежало за пределами обычного человеческого опыта. Сегодня «травмой» в разговоре называют неудачную шутку на работе. Справедливости ради, сам Хаслам не считает это расползание однозначно плохим: вместе с ним защита дотянулась до тех, кого раньше не замечали. Но слой при этом остаётся слоем.

И третий, самый свежий. В 2023 году Люси Фоулкс и Джек Эндрюс выдвинули гипотезу инфляции распространённости. Кампании о психическом здоровье помогают людям узнать настоящие проблемы, это правда. Но часть людей начинает читать обычные, преходящие тяжёлые состояния как расстройство. А само это прочтение может усиливать симптомы: например, человек, решивший, что у него тревожное расстройство, начинает избегать того, что тревожит, и избегание кормит тревогу. Авторы честно называют это гипотезой и призывают её проверить. Мне нравится эта честность, потому что она редкая.

Теперь можно вернуться к критерию, который Мидас сформулировал в третьем разговоре. У человека был рельеф: эта осень, это расставание, его собственная манера уставать. Слои ложатся один за другим, и однажды он говорит «я депрессивный». Это уже не профиль, это вес. Читать нечего, можно только взвесить. «У меня депрессия» - ещё монета, на ней видно, кто и откуда. «Я депрессивный» уже слиток.

Самое ироничное, что с эффектом Пигмалиона случилось ровно это. Исследование Розенталя и Якобсон 1968 года стало легендой: учителя ждут от ученика большего, и он растёт. Позже обзоры (например, Джассим и Харбер, 2005) показали, что эффект настоящий, но в основном небольшой. Популярная версия при этом давно звучит как «ожидания творят чудеса». Скромную находку залили пересказами, и получился блестящий слиток. Даже Пигмалиона не пощадил Мидас.

Чтобы не взяться снова за молоток, скажу и обратное: не всякий слой беда. Сверху на ричеркар Баха легли сотни лет комментариев, а его всё равно играют, и он по-прежнему звучит. Слой становится мидасовым, когда люди перестают смотреть на монету и начинают её только взвешивать.

Остаётся вопрос, который Пигмалион задал в конце: что делать со слитком? В мифе ответ был - река Пактол. Мидас сказал, что видел реку только в своей истории. Мне кажется, он был честен.

Ответ

Честный ответ: его нет. Любой вывод, который я здесь сделаю, тоже касание. Ни я, ни вы не сможем ответить на этот вопрос ни на одном человеческом языке так, чтобы не обнести ответ стенами формы, языка и общества. Каким окажется это касание, мидасовым или пигмалионовым, решаете уже вы, пока читаете. Quaerendo invenietis.

Но раз вы дочитали, вам, наверное, всё-таки интересно: человек - единица или узел? По-моему, человека без общества нельзя назвать человеком. И даже не беря Аристотеля с его зверем и богом, я склоняюсь к Витгенштейну: без других мы не можем себя оценить, даже просто понять, что делаем не так. Мы остаёмся тем человеком с дневником, который ставит буквы «S» и называет это записями.

Вспомним Нарцисса (да, опять спасибо Овидию). Он смотрел только на своё отражение и получал ровно то, что видел, не больше. Это его и сгубило. Без внешнего свидетеля мы теряем человечность: нам нужен чужой взгляд, без него мы не можем назвать себя собой.

Что тогда для нас общество, если не касание? Причём оба сразу, Пигмалиона и Мидаса, в одной плоти. Оно даёт нам возможность быть человеком и отбирает у нас единицу.

Поэтому Пактола у нас нет и, кажется, быть не может. Отмыться от общества значило бы отмыться от человека в себе, и остались бы только зверь или бог. Даже Мидасу река отмыла одни руки: через страницу он снова сидел среди людей.

Пактол.